«ПАРЕНЬ С САХАЛИНА» Часть II

В 1980 ГОДУ УМЕР ВЛАДИМИР СЕМЁНОВИЧ ВЫСОЦКИЙ… ВЕЧЕР ПАМЯТИ В.ВЫСОЦКОГО НАМ НЕ ДАЛИ ПРОВЕСТИ – ЦЕНЗУРА ЗАПРЕТИЛА.
Я, как и многие мои знакомые, слушал его песни, но особого восторга не испытывал, ну поет какой-то хриплый мужик и ладно. Более того, я не могу сказать что записи Высоцкого были так уж в ходу, может где-то это и было, но в кругу моих друзей — нет. Так совпало, что именно в этот период времени я увлекся прочтением русской классической литературы, доставал где-то «закрытые» книги и с упоением читал. И именно тогда я стал слушать, причем именно слушать, осознанно, записи Владимира Семеновича. Бобинный магнитофон нагревался от постоянной работы, когда у меня заканчивалась бобина, я просто переворачивал ее и все слушал заново, и так много раз. Влияние песен было огромным. Буквально сразу я написал песен двадцать посвященных В.С. Высоцкому, только не «на смерть поэта», а в подражание его манере исполнения юмористического порядка. Стал показывать сочиненное своим друзьям, те приходили в восторг.

Мы стали устраивать поэтические вечера: «Вечер поэзии А. Вознесенского» или Е.Евтушенко. Вечер памяти В. Высоцкого нам не дали провести — цензура запретила. В то время цензура была особо обострена, даже в Латвии. Плюс дикий латышский национализм, когда русским ребятам художникам выделялась комната 10 метров на несколько человек, а латышам — целая мастерская громадного метража. Все это и стало уже последней каплей в моем решении окончательно уезжать…
Я ГОРДО ДОСТАЮ ТРУДОВУЮ КНИЖКУ, ГДЕ БОЛЬШИМИ БУКВАМИ НАПИСАНО: МАЛЯР 5-ГО РАЗРЯДА…
Приехал я в Ленинград 25 июля 1981 года. Сначала жил у своих знакомых в общежитии текстильного института на Садовой улице. Счастливое обитание в стенах данного заведения продлилось ровно до конца летней сессии, когда все студенты разъехались по домам на каникулы, и общежитие опустело. Тут-то и сработала пропускная система…
Потом, пока не кончились деньги, жил у друзей. В конечном итоге возмездие в виде опустевшего кошелька меня нагнало. Я отправился на Невский проспект, в бюро по трудоустройству. Стою в очереди на подачу заявки, подлетает ко мне дородный дядька и говорит: «Чего ты тут стоишь, пошли к нам в трест, мы тебе общежитие дадим, говори скорее, что умеешь делать?» Я гордо достаю трудовую книжку, где большими буквами написано: маляр 5-го разряда, что было присвоено мне одним из кадровиков латышского производства.
Работодатель пришел в восторг. Еще бы, в то время на стройке работали маляры всего лишь 3- го разряда и то они уже считались бригадирами. Так я попал в ГлавЛенинградстрой и в общежитие данной организации, что на Кузнецовской, 40.
Пошли рабочие дни и богемные вечера. Я продолжал сочинять и петь песни, стал мелькать на голубом экране, что было тогда довольно не трудно, только надо было являться членом какого- нибудь самодеятельного коллектива. Собственно я членствовал на улице Рубинштейна, 13 — в Театре самодеятельного творчества или ЛДНТ — Ленинградский Дом народного творчества. Председательствовал там Борис Потемкин, автор, если не ошибаюсь, знаменитой песни того времени «В нашем доме поселился удивительный сосед». Там же можно было встретить Сергея Касторского и Виктора Платицына — отцов бессмертного ныне хита «Зайка моя…».
Следует заметить, что состоять в творческом коллективе было не только приятно, но и денежно. В те годы разные НИИ сильно тяготели к творчеству, но оплатить труд профессиональных исполнителей из Ленконцерта они были не в состоянии, а вот расплатится с самодеятельным коллективом путевками общества «Знание» — это легко!
Кто помнит, существовала тогда подобная форма оплаты, одна путевка общества «Знание» стоила 6 рублей, получить по ней денежки можно было только непосредственно в обществе «Знание», причем с вычетом «комиссионных». Но все равно, получая за выступление три путевки, сумма в 12 рублей точно была моя. А что такое 12 рублей в то время? Если мерить всенародным эквивалентом, не подумайте что долларом, то получится 3 сосуда священного напитка, вино тогда стоило и того дешевле, рубля 2 за бутылку. Таким образом, получив данный вид приработка, я мог гордо смотреть в глаза своей второй половине, точно зная, что вино, сыр, колбаса и прочие атрибуты романтического вечера у меня в авоське.
ПОНАЧАЛУ СЕМЕЙНАЯ ЖИЗНЬ НАМ ОЧЕНЬ НРАВИЛАСЬ…
В начале 80-х я познакомился с девушкой. Она занималась пантомимой в кружке на Кузнецовской, 40, а я для них рисовал плакаты. После продолжительных прогулок решили пожениться. Кстати, бракосочетание снимало с меня статус лимитчика.Да тогда и не было такого деления, по крайней мере, никто в лицо мне никогда ничего подобного не высказывал.
Поначалу семейная жизнь нам очень нравилась. Жена водила меня по своим друзья, я ее представлял своей, как сейчас бы сказали, тусовке. Я водил ее в Клуб бардовской песни «Восток», где выступал со своими песнями. Как — то мы даже пели там в паре с Гребенщиковым, по отделению каждый.
Пребывая семейным человеком, крайне тяжело оказалось вставать в 6 утра на работу, а помимо жены было еще и написание песен, нередко творческий процесс длился до пяти утра и за ночь я мог написать три песни, очень хорошую, не очень, и совсем не очень. Словом, вставать с петухами оказалось не по-творчески. И я перевелся в транспортный цех экспедитором, но зря: здесь пробуждение предусматривалось в 5 утра. Тут я вспомнил о задачах партии и обратился к комсомольскому лидеру ГлавЛенинградстроя с предложением изготовить барельеф товарища Ленина из пенопласта. Комсомольцу идея понравилась, тем более, что она светила жирной галочкой в его личном деле. Так я оказался переведен из экспедиторов в небольшую мастерскую, где и был вырезан барельеф учителя всех народов.
Сделанную конструкцию поместили перед красной драпировкой, у кабинета руководства, ниже «изваяния» красовалась заботливо вырезанная надпись: «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить!» Проходя мимо данного лозунга, многие мысленно добавляли подпись сего постулата: «Ленин».
Потом, после женитьбы, я поменял множество мест работы. Работал и в Молодежном Театре на Фонтанке, и в Пусконаладочном управлении турбин, художничал… Конечно, по молодости все это кажется просто, но, с другой стороны, найти хорошее место без нормального образования, без протекции было крайне сложно. А ведь хотелось же еще не особо напрягаться, что бы оставалось время на написание песен. Все творческие места, типа кочегарки были заняты.
И вот, в один прекрасный день, я просто пришел в кинотеатр «Знание» и попросился мыть полы. Взяли. Работа была «не пыльная», помыл полы вечером, иногда подмел и свободен. Но талант требовал самовыражения во всем. Однажды я обратил внимание на неряшливо написанный листок над окошком кассы с перечнем кинофильмов и сеансов. На вопрос, где же ваш художник, девочки-кассирши ответили, что он пишет дипломную в Мухинском училище и ему не до работы. Я обратился к директору и предложил себя в качестве оформителя, та обрадовалась и, узрев мои творения, взяла на должность художника кинообъединения «Титан». Должность оказалась очень удобна, полы больше мыть было не надо, зато выделили помещение. Кинотеатр «Знание» находился на Невском проспекте, напротив знаменитого кафе «Сайгон».
НЕМНОГО О «САЙГОНЕ»…
Кафе состояло из двух залов, в первом, коротеньком предбанничке, продавалось кофе, коньяк, бутерброды с красной икрой (пусть Вас не пугает такое изобилие, все просто объясняется, на втором этаже кафе находился ресторан «Москва», откуда и спускались все эти деликатесы). Далее следовало длинное помещение с круглыми столиками на ножке, но ассортимент там был уже попроще: пирожки, коржики и так далее. Второй зал облюбовала молодежь.
О происхождении названия кафе мне рассказал Евгений Клячкин, с которым мы когда-то были знакомы. Так вот, в 60-е годы, Евгений Клячкин и Иосиф Бродский пришли в кафе «Москва» отметить проведение своих творческих вечеров. Интерьер кафе отличался своей экзотичностью — на стенах были нарисованы диковинные птицы и растения, что произвело определенное впечатление на Иосифа Бродского и он сказал: «Что это за Сайгон тут такой». Вот так с легкой руки Бродского кафе «Москва» переименовалось в «Сайгон», правда, неофициально. Но это версия Евгения Клячкина.
В 80-е годы «Сайгон» был местом встречи молодежи хиппообразного типа и рок-музыкантов (панки были уже позже). В те годы я дружил с Олегом Гаркушей, который работал механиком в кинотеатре «Титан». Моя мастерская была местом встреч многих сайгонщиков, ибо отличалась одним очень существенным преимуществом, а именно запасным выходом. То есть можно было свободно прийти туда ночью через вход с Литейного проспекта, но об этом знали только избранные. Бывали в этой мастерской и Цой, и Кинчев, Саша Башлачев и многие другие.
БЫЛИ ТАМ ВСЯКИЕ ВОЛОДИ УЛЬЯНОВЫ И СЕРЁЖИ ПИЛАТОВЫ, КОТОРЫЕ СТРЕМИЛИСЬ НАКИНУТЬ ИДЕОЛОГИЧЕСКИЙ ХОМУТ НА ПОЮЩИЕ ШЕИ…
В период перестройки, мы с Александром Черкасовым, который так же был автором- исполнителем, решили организовать бардовский клуб. Следует заметить, что даже тогда слово «бард» действовало на наших идеологов, как красная тряпка на быка, предпочтительнее было называться автором-исполнителем или поэтом-песенником, чем , упаси Боже, бардом. Свой клуб мы обозвали «ЭТАП», что расшифровывалось как Экспериментальное Товарищество Авторов Песен. «Офисом» служил ДК «Красный октябрь». Многие наши концертные выступления назывались «Мы — барды», что сильно раздражало наших идеологических конкурентов из клуба «Восток», которые были приверженцами традиционной туристической песни и не принимали ничего нового в бардовском движении.
Мы же были молоды и клыкасты, забирали у «Востока » большую долю их аудитории и в конечном итоге к нам стали приглядываться комсомольские организации и их лидеры. Не скажу, что намерения их были всегда доброжелательны, были там всякие Володи Ульяновы и Сережи Пилатовы, которые стремились накинуть идеологический хомут на поющие шеи… Но уже скоро перестройка дала понять молодым комсомольцам, что пора осваивать другие вершины, такие как зарабатывание денег, и они отстали.
С 1987 года меня уже стал приглашать Ленконцерт, что в советский период времени можно было считать хорошим продвижением по карьерной лестнице. И 1987-88-89-90-91 годы я ездил по стране с концертами. Огромное количество выступлений мы дали с артистами ленинградской эстрады и актерами наших драматических театров. Тогда я сдружился с Александом Демьяненко, с Еленой Драпеко, выступал с актерами БДТ Светланой Крючковой, Олегом Басилашвили. Делил сцену с нашими писателями-сатириками.
В 1991 году, после путча, в нашей артистической среде, да и, наверное, во всей стране стали происходить дичайшие вещи. Скажем, разговаривая по телефону с приятелем, я вполне мог услышать фразу, типа: «Да, Генка-то Иванов повесился, не выдержал, и Танька спилась совсем». Это были обычные люди, подкошенные кризисом. Рухнула такая махина как Ленконцерт. Более 2,5 тысяч людей оказались выброшенными на улицу. Такой артист как Эдуард Хиль уехал в Париж, здесь он оказался никому не нужен. Кто-то сел торговать в ларек пивом, имея за плечами консерваторское образование. Гастрольная деятельность оказалась для меня практически невозможна. Возникли осложнения в семье, я убеждал свою супругу, что не только нам так плохо, что бедствует вся страна, что на гречке сидим не только мы с ней. Но жене было все равно, что происходит, важен был только факт не приноса денег. Моя вторая половина предлагала мне пойти поработать охранником…
Такая перспектива меня совершенно не устраивала, более того, сильно огорчало отсутствие моральной поддержки жены. Мы развелись, несмотря на наличие ребенка, я очень любил дочку, но не удержало даже это. Я собрал сумку, взял гитару и уехал в Москву.

© Михаил Шелег 2002 - 2018. Все права защищены.