«ПАРЕНЬ С САХАЛИНА» Часть I

ПАРЕНЬ С САХАЛИНА…
Родился 27 сентября 1955 года, в городе Корсакове, остров Сахалин, на Дальнем Востоке. В семье военнослужащего и учительницы. Отец — морской офицер, мать — учительница биологии. После окончания первого класса, в 8 лет, отца перевели служить в Латвию, в город Лиепая. И естественно с ним переехала вся семья: мать, мой брат и я. Брат моложе меня на 6 лет. Сейчас он живет в Латвии, он художник.

Второй класс я провел на колесах. Не в сегодняшнем понимании этого слова, тогда и не знали что такое «колеса», в отличии от теперешних мальчишек — беспризорников этого возраста, 8 — 9 лет, которые уже считают «западло» нюхать какой — нибудь «Момент». Так вот сначала уехал один отец, что бы хоть как — то обустроиться, он хоть и был капитан — лейтенант, но ему все равно дали только общежитие. Так вот, за то время, что отец искал более менее приличную квартирку, делал ремонт, я одну четверть учился в Чернигове, где жили дедушка с бабушкой — родители моего отца, а еще одну четверть я учился в Ленинграде, точнее в Ломоносове, там же жило семейство моей мамы.
Кстати по материнской линии у меня прослеживаются дворянские корни, наша семья с трепетом носит память о графе Селезневе — моем пра — пра — пра — дедушке, который в свое время служил на Кавказе, как и многие русские офицеры. Он влюбился в шестнадцатилетнюю грузинскую княжну, выкрал ее, увез сначала в Петербург, где у него был доходный дом, а потом они уехали за границу. Далее, по обрывочным рассказам родственников, с гор Кавказа приехали абреки, нашли квартиру, где жили мои предки и зарезали их, такая вот грустная романтичная история, хотя, мне кажется, подобные «сочетания браком» в то время были обычным явлением.
По отцовской линии, больше наблюдалось служителей культа сельского значения, словом, церковные служители, вон оно как. Между прочим, я крещеный, меня крестили в три годика, обряд совершал сельский поп села Авдеевка, что под Черниговом. Верю ли я? Это сложный вопрос, неоднозначный, сказать верю ли, верую — значит не сказать ничего. У меня свое отношение к церкви, свои понятия… Во всяком случае, в суе я Бога не упоминаю.
В Латвии, я закончил среднюю школу. Первых класс, еще на Сахалине, закончил круглым отличником, а дальше были четверки и тройки, но в Латвии, в средней школе был «середнячком» гуманитарного плана, ибо с точными науками не дружил.
Классе в 9 — 10 , под конец школы, я организовал музыкальный рок — коллектив, но не в своей школе, так как там уже был какой — то ансамбль, куда меня, кстати, тоже пригласили играть, но так как я и на гитаре играл и песни пел свои, то и девчонки смотрели на меня, а не на остальных ребят, которые в конце-концов не выдержали и выгнали меня, вот и пришлось делать что — то свое. Организовалась группа, и скоро к нам на танцы, которые мы устраивали, стало приходить все больше и больше молодежи и старшеклассников, причем не только из нашего микрорайона, но и из других мест, так как попасть именно к нам на танцплощадку уже считалось модным. Мы пели песни «Битлз» и других популярных групп, то что позволяла аппаратура и что пользовалось в то время большим успехом — в основном это были англоязычные песни, но были и советские перепевки наших ВИА, конечно же пели и свои песни, причем у меня тогда были песни бунтарского характера, типа «Отдайте нам нашу Аляску», «Я хочу быть хиппи», «Школьная любовь» и так далее. Следует заметить, что петь английские композиции нам никто не запрещал, но это была Латвия. Все же, даже в столь демократичной на тот период времени Латвии на всех дискотеках в обязательном порядке присутствовал дежурный учитель, что бы упаси бог никакого интима, в виде погашенного света и близко танцующих медленный танец пар не наблюдалось. Но сами понимаете, стоило ему выйти за дверь как интим шел полным ходом… Когда мы начинали исполнять наши песни, то тогдашняя молодежь, то есть наши сегодняшние папы и мамы, вели себя один в один, как тинейджеры поколения, выбирающего пепси, то бишь сегодняшние, те же сломанные стулья, размахивания одеждой, тоже что-то ломалось и разбивалось, те же выкрикивания… Расплачиваться за то, что вечера танца устраивались в другой школе и с «неродным» коллективом, пришлось тем, что меня стали выгонять из моей школы, причем без особой мотивации, просто директриса сказала: «Раз тебе там нравиться развлекаться, там и учись.» Но мне все же дали закончить свою школу, правда, не без мелких пакостей в виде лишних троек в аттестате.
МЫТЬЁ ПОЛОВ ЗУБНЫМИ ЩЁТКАМИ У НАС БЫЛО НЕ В МОДЕ, А ВОТ СКРЕСТИ ПОЛОВЫЕ ДОСКИ МАЛЕНЬКИМ КУСОЧКОМ СТЕКЛА БЫЛО КАК РАЗ В ХОДУ…
После окончания школы, я сразу пошел в армию, тем более, что отец у меня военнослужащий и он сказал: «Тебе обязательно, сынок, надо побывать в армии, посмотреть ее изнутри, а потом будем разговаривать куда тебе поступать».
«Изнутри» мне армия не понравилась. Я сразу понял, что военная карьера не для меня. Да, была дедовщина , но она была всегда, просто не мое это, я не умею стоять по стойке смирно, не могу отдавать честь пьяному прапорщику… И когда однажды сказали: «Кто умеет рисовать — два шага вперед» — я сделал три шага вперед. Меня посадили оформлять документы в Ген. Штаб.
Первые полгода я прослужил в Харьковской учебке, а последующие полтора года за мой строптивый характер меня отправили служить на китайскую границу, где как раз происходили военные действия. Из неизгладимых армейских воспоминаний можно привести встречу с прапорщиком в свободное время, когда последний, заметив газету у меня в руках спрашивал: «Что шибко умный? Ну-ну…», а «ну-ну» могло означать только одно, сейчас закончится свободное время и злобный прапорщик отправит мыть полы, что неизменно и происходило. Мытье полов зубными щетками у нас было не в моде, а вот скрести половые доски маленьким кусочком стекла было как раз в ходу… Причем можно было стать вечным «половым» только за то, что у тебя сильно оттопыренные уши, что не по нраву старшине…В общем не полы так картошка, не картошка так полы. Мне помогло то, что нашему старшине приспичило научиться играть на гитаре, причем слуха у товарища старшины не было вовсе, но желание огромное, так что ночи напролет я занимался обучением царька нашего отряда.
Были и еще ночные развлечения, но уже приятные, например, мы собрали некий кружок по интересам и по ночам слушали оперу «Иисус Христос — суперзвезда», пили кофе.
Потом мы занялись бизнесом, брали деревяшку, обтачивали, получался кружок, к обратной стороне которого приклеивалась булавка, а на лицевой стороне я рисовал и раскрашивал трафаретное изображение Джона Леннона или Пола МакКартни, далее имя нарисованного писалось по-английски, подобный сувенир продавался по договорной цене, скажем рядовому или сержантскому составу, которые получали меньше всех, значок доставался за полтора — два рубля, если же покупателем являлся офицер, лейтенант, то скидки не делались и «вещь» шла за пять рубликов. Большим спросом пользовались дембельские альбомы, вот уж где художник был царь и бог у «дедов». Многие помнят, что особо популярен был сюжет из «Ну, погоди!», где заяц был старшиной, а волк — рядовым, на протяжении всего альбома сюжеты были разные, но последний лист, как правило, был одинаков у всех, волк — дембель возвращался домой на поезде, а на перроне его поджидала «проституирующего» (по-другому не скажешь) вида лиса.
О ШАНСОНЕ ТОГДА НИКТО НЕ ЗНАЛ, ХОТЯ В УЗКИХ КРУГАХПО РУКАМ УЖЕ ХОДИЛИ ЗАПИСИ СЕВЕРНОГО…
После службы, я дождался ленинградского эшелона, что стоило мне лишнюю неделю службы, и поехал в Ленинград, город своей мечты. В Питере мы отдохнули…, но долго гулять в солдатской форме, когда вокруг все в штатском, не очень-то приятно. Короче, я вернулся в Латвию, где сильно увлекся живописью, графикой и офортом, причем дело дошло даже до собственных выставок. Работал же я художником на предприятиях, где мне в обязанность вменялось оформление коммунистических лозунгов и плакатов, о рекламе тогда никто и не слышал. Параллельно я занимался написанием песен, в тот период времени у меня за плечами было уже несколько вокально-инструментальных ансамблей. Я уже не играл рок, как в школе, здесь дело доходило уже до девушек-солисток, исполняли мы эстрадную песню, словом, все по взрослому. Мы выступали на многих конкурсах, но выше четвертого места никогда не занимали, потому что в Латвии приоритет всегда отдавался «коренным» группам, которые и занимали первые три места, независимо от мастерства исполнения. О шансоне тогда никто не знал, хотя в узких кругах по рукам уже ходили записи Северного, но я в тот момент был ближе к западной музыке, советский же вариант эстрадных песен был для меня не очень интересен — песни про БАМ и так далее.
Я делал несколько попыток уехать в Питер, мне составляли компанию мои друзья, летом мы уезжали в Ленинград с надеждой через него отправиться подзаработать на север, на стройку, а уже с деньгами вернуться и устроится в городе-герое через лимитную прописку. Но все наши попытки были неудачными, по какому-то неведомому року все деньги, привезенные с собой, оказывались пропиты и прогулены, а когда бравые парни заявлялись на предприятие с предложением отправить их на север для построения светлого коммунистического будущего, потенциальные работодатели посылали активистов куда подальше и нам ничего не оставалось, как возвращаться в Латвию.
АФЕРА УДАЛАСЬ, ВОВА ПОЛУЧИЛ ШИКАРНЫЙ УЖИН В РЕСТОРАНЕ ПЛЮС ПИВНОЙ БАР, Я СТАЛ СТУДЕНТОМ…
Карьеру студента я пытался освоить так же ни один раз. В Чернигове я поступил, и более того, даже проучился энное количество времени в педагогическом институте, но только до момента организации собственной выставки в вестибюле уважаемого ВУЗа, где на веревочках, на прищепках, были размещены «полотна» с изображением абстракций. Но, видимо, ректор, узревший большой интерес будущих педагогов к творчеству однокашника, радости не испытал и искусства не понял. Изгнать отличившегося сразу же, наверное, не решился, повод был подобран позже. Преподавание в институте велось на украинском языке, я же не обладал безукоризненным знанием последнего, но в общих чертах все было понятно.
Висел, кстати, на моей душе один камень — в институт я поступил не сам, а старым дедовским способом: я подбил своего брата Вову — офицера советской армии, обладателя красного диплома военно-морского училища имени Попова, мол, Вова, ну что тебе стоит, а… и он брал мой листок абитуриента, свободно проходил и блестяще сдавал экзамены. Планировалось впоследствии взять из учебной части личное дело и оторвать фотокарточку, было понятно, что никому никакого дела до нее нет. Перед экзаменом Вова спрашивал на что сдавать, на пять или как? Я же говорю, мол, ну, что ты, Вова, какое пять, с меня ж потом требовать будут знаний всяких, а сдашь на тройку — стипендии не дадут. Так Вова и сдавал все на четверки. Афера удалась, Вова получил шикарный ужин в ресторане плюс пивной бар, а я стал студентом.
Но вот незадача, после проведения собственной выставки, на лекциях по педагогике, которые вел злопамятный ректор, я никак не мог понять одно слово «вихование». На лекции по педагогическому такту я поспрашивал у рядом сидящих, те тоже не поняли, но особо не переживали. Мою суету узрел профессор и призвал к ответу, что это я верчусь. Не долго думая, я задаю вопрос о непонятном слове ему в лоб. Тот в недоумении, как это я учусь в украинском ВУЗе, а язык не понимаю и вообще каким образом я поступил в сию альма-матер? На что я отвечаю, что элементарно, мол, поступил я, физика и математика навыков украинского языка не требует, а сочинение написал на русском. Ректор в шоке переспросил кто же это принял у меня сей опус.
Далее ректор изъявил желание встретиться со мной в своем личном кабинете и поговорить наконец-то о целесообразности моего обучения в данном учебном заведении. Встреча состоялась и мне было жестко «рекомендовано» перевестись на заочное отделение, откуда впоследствии меня могут перевести, например, в Ленинградский педагогический институт — в Советской стране — все для советских граждан. Кстати, слово «вихование» в переводе на великий и могучий означает воспитание.

© Михаил Шелег 2002-2017. Все права защищены.